Ариана
Ариана
О принятии в семью ребенка думала давно. Насколько давно, трудно сказать, но, помнится, еще в детстве мечтала найти подкинутого младенца и взять домой, на воспитание. (Смеётся). Повзрослев, почитывала на эту тему все, что случайно попадалось. Позже — стала целенаправленно искать материалы об усыновлении в Интернете.
Вначале встречались сплошь благополучные, «розовые» истории, и я обливалась слезами умиления. Но при этом подсознательно понимала, что в этой теме не может быть все хорошо и счастливо — обратная сторона Луны должна существовать. Однажды наткнулась на тему одного из форумов «страшные истории», и тут пазл сложился.
Вначале встречались сплошь благополучные, «розовые» истории, и я обливалась слезами умиления. Но при этом подсознательно понимала, что в этой теме не может быть все хорошо и счастливо — обратная сторона Луны должна существовать. Однажды наткнулась на тему одного из форумов «страшные истории», и тут пазл сложился.
С этого момента начала усиленно изучать все проблемные моменты, связанные с сиротством, приемом детей в семью, с особенностями деток из страны сиротства, корнями этих особенностей. Прочитала кучу форумских историй, множество книг, в том числе зарубежных авторов, нашла документальное видео.
Надо сказать, что рядовые российские граждане абсолютно не имеют представления, что делает с детьми система детдомов. Это плохо. Пока это все замалчивается, наши детдома никуда не денутся. Бытует мнение, что там как в садике, за детками ухаживают, и им там замечательно. Конечно, с мамой бы лучше, но с очень хорошей, а если такой нет, то и там вполне можно жить.
На самом деле там столько всего шокирующе-горького, что не каждая психика выдержит углубляться в эту тему. Даже при постепенном погружении.
Фото, пять месяцев и один звонок
Еще года три я просто сидела на форумах с уже оформившимся решением принять ребенка. Какого-нибудь, когда-нибудь. Все никак не могла начать, наконец, собирать документы. И тут увидела свою девочку. С перепуганным взглядом, болячками на лице, смешную и жалкую.
В среде усыновителей это, кажется, называется, «ёканьем». Над этим явлением я всегда посмеивалась, считала детским и наивным, однако теперь пришлось испытать его самой. Это был не восторг и прыганье до потолка, а какое-то спокойное уверенное чувство, что вот она, есть. Что это тот ребенок, который может влиться в нашу семью.
Документы пошла собирать сразу, но процесс затянулся на пять месяцев. Проблема была в маленьком жилье и справке о доходах, поскольку я работала сама на себя как индивидуальный предприниматель.
Уже позднее я поняла, что ни жилье, ни проблемы со справкой не могли быть препятствием, но тогда еще не разбиралась во всех тонкостях законов об устройстве детей в семью. Дойдя до отчаяния, обратилась в прокуратуру. Оттуда при мне позвонили в опеку, и все проблемы тут же разрешились.
«Девочка почти здорова… с инвалидностью»
Все эти пять месяцев я периодически звонила региональному оператору, спрашивая о девочке. Информацию выдавали скудно, но мне просто хотелось услышать подтверждение, что моя девочка есть на самом деле, и вообще, хотелось слышать о ней. Все пять месяцев оператор говорила, что состояние здоровья хорошее, вторая группа, (при комплексной оценке здоровья детей принято разделять на пять групп. Вторую группу составляют дети здоровые, но «имеющие „риск“ формирования хронических заболеваний». Прим. ред.) что есть анемия, недостаток веса и небольшое перинатальное поражение центральной нервной системы, которое и своерожденным ставят практически всем подряд.
Наконец наступил долгожданный день: заключение о возможности быть кандидатом в приемные родители на руках! Звоню оператору, чтобы договориться о приезде, и в ответ слышу, что у ребенка… инвалидность. (Подобные расхождения могут возникнуть из-за того, что оператор располагает сведениями о ребёнке по материалам последней диспансеризации. В случае, если она была давно, состояние ребёнка может отличаться от сведений оператора как в положительную, так и в отрицательную сторону — прим. ред.).
Мое шоковое состояние трудно было передать. Я совершенно не готовилась и не хотела брать ребенка-инвалида. В этот же момент позвонил священник, мой духовник — он как раз подъехал к дому и хотел передать некую сумму денег, собранную приходом мне на дорогу.
Первая встреча
Поразмыслив, решила все-таки ехать (а дорога была неблизкая — две с половиной тысячи километров). На месте достаточно быстро получила направление у регионального оператора. Но это была пятница.
В Дом Ребенка я попала только в понедельник. Пришла к восьми утра, было ещё темно, но дети не спали — у них подъем в шесть (бедняги). Зашла в группу в довольно стрессовом состоянии, перед глазами все прыгало, и встала столбом.
В группе было две комнаты — спальня и игровая. В игровой за заборчиком находились дети. Именно «находились» — не играли, а как-то бестолково бродили: кто-то лежал на полу, кто-то сосал палец, раскачиваясь из стороны в сторону.
Свою девочку я не узнала. В реале это был более мелкий, синий и тощий ребёнок, чем я представляла. На фото у нее проявлялся румянец, это я позже отметила еще не раз, а в реальности это было нечто синее, тощее, с соплями. Сопли впечатлили особенно — таких я ни до, ни после у детей не видела. Хотя в Доме Ребёнка всех каждый день пролечивали физиоаппаратом.
Видя мою растерянность, врач сам подошел, вынул моего кутенка и сунул мне в руки. Потом проводил нас в соседнюю комнату и деликатно растворился.
Эйфории не было. Было чувство глубокой удовлетворенности — как будто внутри заполнилась некая пустота: наконец-то!
«От неё дважды отказывались даже иностранцы»
Девочка была инертна, не смотрела в глаза, не реагировала на взрослых, не выделяла кого-то из них, не пыталась общаться со взрослыми и детьми. Не понимала ни единого слова из обращенной речи, в том числе и свое имя, не ходила и говорила только звук «ааа». Дочке было два года.
Встречаясь с дочкой в Доме Ребёнка, я активно пыталась вывести её на контакт. Но единственное, чего добилась — при очередной встрече, когда я спросила «где крокодил», она поползла к игрушечному крокодилу. В другой раз она произнесла «па», и однажды показала, как машут крыльями бабочки. Всё это было сделано после сотен повторённых просьб и так мимолетно, что я даже не поняла — случайно или, правда, отреагировала. Однако когда я пришла на третий день, моя крошка меня узнала. Замахала руками и заулыбалась, чем поразила персонал.
Главврач и невролог Дома Ребенка активно отговаривали меня брать эту «бесперспективную». Мне говорили: от нее очень много отказов. Даже разные иностранцы дважды приезжали знакомиться и отказались, испугавшись ее состояния, несмотря на развитые, не в пример нашим, иностранные возможности реабилитации деток с особенностями в развитии. Я очень мучилась, не зная: написать отказ или решиться подписать согласие на такое чудо.
Как-то утром позвонил восьмилетний сын и сказал, что плакал ночью. Я очень удивилась и встревожилась — ведь раньше такого не было. Оказалось, ему приснилась наша девочка, «его Аня», как он выразился, и во сне со слезами сказала, что очень хочет домой, а ее никто не берет. С сыном, к слову, мы обсуждали все на детском уровне, и про то, что от дочки много отказов, а тем более про состояние её здоровья не говорили даже близко.
Одним словом, написать отказ у меня просто не поднялась рука, и под неодобрение главврача дома ребенка я подписала согласие. А вот опека там оказалась просто чудесная — документы мне оформили за два дня; с ними мы общаемся до сих пор.
Дома
Дорога в поезде была крайне тяжелой. Девочка вопила беспрерывно, ничего не ела и с трудом отвлекалась на кучу игрушек, что я купила в дорогу. Домой мы обе попали измочаленные донельзя.
Первые дни помогала моя мама, потом она уехала. В эти первые дни дочь дала мне выдохнуть. Она находилась в каком-то состоянии анабиоза: сидела, куда посадишь, почти не кричала, ничем не интересовалась. Как заколдованная принцесса.
Чуть позже начала отходить — и пошло-поехало. Дочь часами качалась с вытьем, сосала пальцы, грызла их, билась головой о стены, расцарапывала в кровь лицо, пыталась выковырять глаза, щипала себя и меня до синяков. Кричала так, что синела, теряла голос, прерывалось дыхание, пару раз случались судороги.
Успокоить её нельзя было ничем. На ручках сидеть она не хотела, объятий, которыми мамы обычно утешают своих деток, не признавала, напряжена была настолько, что если сидящую, поднимешь — поза не менялась. Дико боялась буквально всего — открытого крана, включенного чайника, микроволновки, проехавшего трактора за окном. На все это начиналась жуткая истерика, причем без предвестников — сразу с высокой ноты. Так же реагировала на попытки вытереть нос или слезки, заколоть волосы заколкой.
Из диагнозов стояло ДЦП, грубая задержка психоречевого развития и по мелочи сопутствующих. Мне сказали, что олигофрению и аутизм ей не ставят лишь потому, что нет трех лет, то есть позже обязательно выставят. Думаю, так бы и сделали… Не успели.
Ариана год спустя
Завершается первый год нашей совместной жизни. Сын открылся мне еще с одной стороны — как нежно любящий старший брат. Они настолько органично друг с другом ужились, что мне удивительно.
Дочь теперь стала совсем другой — как подменили. Постепенно стала оттаивать, прижиматься, эмоционально реагировать, понимать речь, и превратилась в мамину дочку, особенностей которой, кроме узких специалистов, уже никто не замечает. Очень любит «буль-буль», я уж и забыла, как она устраивала истерики, стоило лишь открыть кран.
Понимает все. Помогает по дому — собирает игрушки, чистюлька: если где увидит мусор — непременно унесет в мусорное ведро. Любознательная, ласковая болтушка. Говорит ооочень много слов, даже такие трудные, как «кровать», «ободок», «давай», «трактор», но пока по отдельности.
Правильно собирает пирамидку, сортирует карточки по цвету и размеру и предметы по типу (форма, цвет, посуда, животные, цветы), складывает мозаику, правильно собирает сортеры. Знает около ста пятидесяти животных и птиц, буквы алфавита. Заплетаем косички и получаем друг от друга удовольствие. Общительная, контактная, веселая, очаровательная барышня. Кто видел эти превращения, иначе как чудом не называют.
Про аутизм никто даже и слушать не хочет. Про ДЦП на словах врачи говорят, что его нет, но в документах пока на всякий случай пишут — как это часто бывает, перестраховываются. Обещают снять диагноз к четырём годам. ЗПР тоже ставят, но говорят, скоро снимут совсем. От возрастной нормы дочка сейчас отстает примерно на год — а в два года развитие было на шесть месяцев.
Близкие и друзья теперь один за другим признаются, в каком шоке были вначале, когда увидели Ариану, и пребывали в этом шоке долго. И удивляются, как она изменилась, ожила, превратилась из неведомо чего в лучистого, нормального ребенка.
Источник: pravmir.ru